Хруп. Воспоминания крысы-натуралиста. Глава 19

Просмотров: 45 Оставить комментарий

 

 XIX

По реке. – Добровольный путешественник. – Невольный акробат. – На посудине. – Море. – Ужасная встреча. – Одна!

Что сказать мне про эту дорогу по длинной реке? — Я думала, у нее и конца не будет.

Открывавшиеся передо мной по обеим сторонам баржи виды были для меня очень новы. Это были или красивые луговые или высокие обрывистые берега с красивыми рощами. Наша баржа проезжала мимо различных людских поселений, напоминавших то покинутый мною город, то нечто, вроде огромной усадьбы моего хозяина; то в прибрежных кустах или рощах мелькало что-то, похожее на избушку моего старика. По самой реке плыли такие же, как наша, баржи, такие же пароходы и даже еще крупнее, много других плавучих строений, высоких, с избушками на палубах, плывших, словно нехотя, и низких, плоских, почти не высовывавшихся из воды, неуклюжих, несомых, по-видимому, одним только течением.

Наша баржа не раз останавливалась, и я имела случай бежать, хотя бы вплавь, но остановки приходились у людских селений, которые были похожи на уже посещенные мной и мало интересовали меня.

Так мы проехали много городов и других поселков, проехали мимо высоких, закутанных в леса гор, куда я очень бы хотела пробраться, но, как на зло, нигде возле этих гор баржа не останавливалась. Пуститься же вплавь — я не решалась. За этими лесистыми горами пошли горы пониже и менее обросшие. Далее пошли какие-то сероватые, почти совсем оголенные скалы, от которых веяло безжизненностью и жаром. Наконец, наш путь пошел мимо широкого водного пространства, разбивавшегося на массу мелких рукавов и покрытого лесистыми низкими островами, чащей камыша и осоки у берегов.

Из слов людей я узнала, что мы едем в город Астрахань, где река кончается и начинается какое-то огромное водное пространство, называемое Каспийским морем. Разумеется, я решила в самый город не забираться, а направить свой путь по берегу этого ожидаемого моря. Увидим — так ли все произошло, как я хотела?

Несмотря на то, что новые знакомые мне звери чуждых стран были взаперти, я нашла возможным продолжать свои наблюдения и изучения, иначе я сбежала бы на любой остановке просто от скуки.

На животных было положительно жалко смотреть. Слон, стоя в своем полутемном помещении, уныло трубил, покачивая своим огромным телом:

— Неужели это называется жизнью? Неужели эта полутьма не рассеется и никогда не наступит свет?

Куда делась его когда-то добродушная веселость!

Носорог все время спал или слезливо смотрел в одну точку, пожевывая свою пищу. Бегемот был настоящим страдальцем. В его глазах я всегда читала только один вопрос:

— Когда же смерть?

Но в других клетках происходило совершенно иное. Помещение с разного рода собачьими зверями оглашалось неистовым лаем, воем и хохотом.

Гиена гневно и насмешливо хохотала:

— Ха-ха-ха! Это называется жизнь! Лукавая тварь, человек, запер нас в какие-то ящики, а другие такие же лицемеры ходят смотреть и дразнить нас. Ух, как бы я вас всех перекусала!

Волки, лесной и степной, каждый на свой лад завывали:

— Ле-е-с!

— Ст-е-е-пь!

Лиса, как-то хихикая, тявкала:

— Все это вздор, простая ловушка. Выберемся, выберемся. Не из таких обстоятельств умели выбираться. Подождем — увидим.

Невысокая коровка с горбом на спине, зебу, мычала, обращаясь к стойлу с мериносами:

— Как себя чувствуете, приятели?

Мериносы же, глупо на нее поглядывая, обращались к ней тоже с вопросом:

— А нет ли у вас, невзначай, чего-либо… того… поесть?

Пума, довольно живая прежде, теперь подолгу просиживала на одном месте в каком-то раздумье, чуть шевеля кончиком своего подвижного хвоста.

Какаду, ара и другие попугаи, попавшие случайно рядом с обезьянами, всю дорогу дразнили друг друга.

— Я Ара, — кричал желто-зеленый ара.

— Дурак! — отвечал какой-то ученый попугай.

— Ара, Ара, Ара! — кричали тогда все ара хором.

— Не стоит разговаривать, — говорил попугай на своем родном языке и начинал усердно чистить свой клюв.

Какаду сидели парочками, нежно перешептывались или принимались с каким-то усердием лазить по клетке, повисая на своих клювах.

У обезьян было то же самое.

— Кто хочет подраться? — кричала одна из мартышек.

— Цыц, — слышалось из другой клетки, где сидел павиан.

— Хочешь подраться? — обращалась мартышка через стену к павиану.

Последний сердился, стучал в стену кулаком, а иногда и тряс свою клетку, вцепившись в нее всеми своими ногами.

Одна из мартышек ловко подхватывала другую за хвост и, гримасничая, тащила на верх клетки. Последняя визжала и отбивалась.

Это была та самая, которая предлагала подраться.

Некоторый мир и спокойствие восстанавливались, когда наступали часы кормления. Тогда по всей барже рев и рыканье становились как-то благодушнее и всюду раздавались мурлыканье. чавканье, щелканье зубами и хруст дробимой и разгрызаемой пищи. Однако и этих однообразных сцен, наблюдаемых мной в щели щитов, а иногда прямо в раскрытые клетки, было по-прежнему достаточно, чтобы мои знания языка движений и звуков быстро пополнялись. Покидая вскоре зверинец, я была уверена, что постигла все языки мира, но моему тщеславию был дан справедливый урок в очень непродолжительном времени. Однако расскажу теперь, как я покинула свой зверинец или, вернее, баржу, на которой мы ехали в новый город.

По поведению и словам сопровождавших нас людей я догадалась, что мы приближаемся к нашей последней остановке у города. Клетки и ящики то и дело осматривались, некоторые выносились наверх, другие чаще проветривались, т.е. с них снимали щиты и полога. Мне показалось, что в последний день дороги даже пища была предложена животным обильнее.

Нужно было и мне подумать, как поудобнее улизнуть с этого плавучего жилища.

Наконец, мы прибыли. Но баржу нашу остановили не у самого города, а где-то дальше, у других баржей. Возле них, насколько я могла окинуть взглядом, виднелись только столбы, веревки да висели огромные тряпки. Впрочем, я тогда уже знала, что все это имело свои особые названия: то были мачты, канаты и паруса. Так простояли мы почти целый день, но из разговора я узнала, что рано утром нас подвезут к городу и что остановка эта сделана нарочно, чтобы перевезти клетки и крупных зверей на берег тогда, когда в городе еще будут спать. Это делали для того, чтобы ни наши звери, ни городские жители друг друга не пугались. Мне это показалось странным в особенности по отношению к людям.

Однако дождаться подвозки к берегу мне не пришлось. Ночью на одной из соседних барж я услышала следующую негромкую беседу, которая хорошо раздавалась в тихом ночном воздухе. Передавая ее, я, конечно, пользуюсь уже, кроме своей памяти, приобретенными мною знаниями разной людской речи.

— А что, паря, коли наш-то на море идет?

— Завтра, чуть свет поутру!

— Тэ-э-к-с! Значит, неча и в город проситься?

— Да и просись — не пустит!

— Ну, а как ты чаешь, дойдем што ли до Петровска?

— Надо полагать, дойдем: путь-то не велик.

— Да посудина-то не больно крепка. Ишь — старая, вся в заплатах!

— Пустое! До Петровска большой крепости не надо.

— Ну и ладно, а таперя, значит, спать. Если спозаранку тронемся, то оно хватить два-три часика сну не мешает.

И говоривший сладко зевнул.

Из этой беседы, сохранившейся целиком в моей памяти, я вывела одно главное, что баржа эта, названная почему-то посудиной, рано утром плывет в море, поэтому я тотчас же и составила план своих дальнейших действий.

Посетить какое-то “море” мне захотелось с той еще поры, как я о нем услышала, но бежать берегом моря или ехать с удобством на барже по самому морю — было две вещи разные. А так как, вполне понятно, я не могла не предпочесть удобства всяким возможным превратностям судьбы, то и решила перебраться на ту баржу, откуда слышала голоса. Для этого я, на всякий случай, заприметила ее вид, что было вовсе нетрудно, так как ее мачты и поперечные палки с парусами были как-то особенно налажены. Сначала я думала перебраться на это судно, переходя с борта на борт, но это оказалось невозможным, так как суда стояли друг от друга на расстоянии большем, чем хороший прыжок крысы. Оставалось одно: добираться вплавь. Я думала недолго и принялась выискивать способ спуститься в воду. Но, обежав кругом всю баржу по борту, я не встретила ничего, что бы могло способствовать моему спуску: ни единой хорошей доски. Я начала уже отчаиваться в возможности исполнения своего намерения, как взгляд мой упал на толстый канат, тянувшийся от нас к пароходу. Канат этот, не будучи натянут, серединой свой окунался в воду. Конец его, лежавший на нашей барже, переваливал за борт неподалеку от носа.

— Рискнуть или не рискнуть? — мелькало в моей голове. Я решила рискнуть.

Выбравшись на борт, я ступила на толстую снасть, охватывая своими цепкими лапками мохристую пеньку. Непривычный для меня спуск начался. Тихонько перебирая своими ногами, я начала сползать к черневшей подо мной воде, помогая себе даже своим упругим хвостом. Дело шло на лад, несмотря на крутизну каната. Только у середины я как-то неловко шагнула и, не рассчитав, сорвалась задними ногами. Однако, уцепившись передними лапками, я удержалась на месте и только перевернулась, став мордой вверх, хвостом к воде. Но в таком положении спуск для меня оказался уже не трудным, и я мигом добралась до мокрой части каната, а по ней до воды. Через секунду я уже окунулась в холодную влагу и, кинув канат, поплыла по предполагаемому направлению.

Однако то, что легко было различить сверху, трудно и даже невозможно было разобрать снизу, и каждая из стоявших кругом баржей казалась совершенно одинаковой с соседской: все они были черными от ночи и все громадами поднимались из воды вверх к небу. Я даже потеряла представление того пути, который совершила от своей баржи, и теперь плыла в непонятной толпе стоявших суден. Но судьбе было угодно направить меня туда, куда я стремилась.

С одной из барж, как раз с той, нос которой вырисовывался передо мной черным выступом на небе, послышался знакомый уже мне голос:

— Так не утонем, паря, ась? — за которым послышался другой, ответный:

— Да спи ты, косой! Экий навязчивый!

Баржа была найдена, — оставалось на нее взобраться. Я оплыла ее кругом и увидела такой же канат, как тот, которым к нам был привязан пароход, но только этот свешивался в воду совсем круто.

Однако думать было нечего, и я принялась карабкаться. Вспомнив былые уроки и проделки в нашей родной кладовой, я заработала всеми четырьмя лапами и хвостом. Восхождение удалось так же, как и спуск.

Взобравшись на нос, с которого свешивался канат, я увидела две человеческие фигуры, лежавшие в армяках на палубе. Поодаль от них виднелась какая-то дверь, видимо, вход под палубу. Я тихонько соскочила с борта и осторожно начала пробираться к двери. Но вдруг одна из лежавших фигур закричала во все горло:

— Эй, паря! Смотри: крыса!.. Ей же ей, крыса!..

Я, как безумная, метнулась в дверь и уже как-то смутно позади себя расслышала сердитый голос:

— Да спи ты, черт! Крыс что ль не видал?

Я влетела в темное помещенье, пропитанное запахом веревок, дегтя и рыбы, и мигом забилась в теснину между сложенными канатами. Больше мне ничего не было нужно.

Не слыша сверху никакой погони, я обчистилась, вылизалась, прикорнула и задремала самым мирным сном.

Проснулась я уже тогда, когда наверху шел какой-то шум и топот. Шуршали по борту, судя по звуку, какие-то веревки, звенели, падая на палубу, какие-то железные цепи, отчего палуба вздрагивала наверху же, в воздухе, слышалось какое-то хлопанье, точно на мачтах сидели огромные птицы.

Все это меня только радовало, так как я чуяла новое путешествие, — первое, надуманное мной самой.

Разумеется, я не могла оставаться на месте и, пользуясь темнотой помещения — кто-то запер дверь наверху, — отправилась на разведку. Мне важно было найти провизию, чтобы не нуждаться в будущем. Однако, несмотря на дразнивший меня запах, я не скоро добралась до желаемого, так как в помещении, куда попала я, были только следы чьих-то обедов, самой же провизии не было.

Но чутье мое не могло меня обманывать, и я была уверена, что где-нибудь, да помещается большой склад рыбы.

Обежав несколько раз небольшую комнатку вдоль и поперек, вскочив раза два на широкие тянувшиеся по бокам скамьи с какими-то сбившимися, сплюснувшимися настилками, очевидно, служившими для спанья, я, наконец, бросила попытки отыскать что-либо в этой комнате и задумала перебраться в соседнее помещение: быть может, запах шел оттуда, через какую-нибудь щель. Конечно, в этом случае я руководствовалась уже врожденной крысиной привычкой и выбрала местом для устройства хода один из темных углов и притом тот, который, на первый взгляд, казался наиболее годным для грызения. Ляскнув зубами, я начала усердно скрести почерневшие доски внутренней обшивки. Зубы мои были в великолепном состоянии, и дело быстро заспорилось. Через час около меня лежал целый ворох мельчайшей щепы, а черный угол забелел от свежепрогрызенной дыры. Несколько расползшиеся в этом месте доски-перегородки — я прогрызла нетолстую перегородку — облегчили мне работу по расширению отверстия, и я, наконец, юркнула в соседнее помещение, где, действительно, в воздухе точно стоял тяжелый и, несомненно, рыбный запах. В этом помещении, очевидно, лежала где-нибудь кадка с соленой или сушеной рыбой. Мой нос, действительно довел меня до желаемой цели: я увидела несколько пучков сушеной мелкой рыбы, но это, видимо, были только остатки, так как весь пол так пахнул рыбой, что я не могла сомневаться в ее частом пребывании на нем в соленом или сушеном виде.

Впрочем, мне было все равно: была ли здесь рыба в огромном изобилии и часто ли, — так как того запаса, который я нашла в большом углу просторной комнаты, было пока вполне достаточно для скромной путешественницы.

Утолив голод, я приступила к необходимым дальнейшим расследованиям.

Под шум и скрип, раздававшийся сверху, я смело скакала по большой комнате-трюму — это название я узнала впоследствии — и на всякий случай решила прогрызть дыру и в противоположной стенке.

Следующее помещение оказалось каким-то складом веревок, сетей, якорей и было для меня приятно тоже тем, что заключало в себе много чудных крысиных уголков. Я тотчас же разыскала среди этого хаоса связку старого растрепавшегося каната и мигом устроила в нем самую удобную постель. Я заслужила право на хороший отдых.

Когда я вторично проснулась на моем судне, то считала себя уже вполне дома. Однако мне что-то нездоровилось. Хотя мой желудок прекрасно варил всякую провизию, как бы и чем бы она ни пахла, но на этот раз я ре шила, что причиной моего нездоровья была рыба, и я немного огорчилась: неужели придется вновь рыскать по судну в поисках другой провизии?

Однако головокружение и одновременно какая-то неловкость в желудке, впервые мною ощущаемые, хоть не сразу, а начали проходить, а вместе с тем я догадалась о причине моего начинавшегося и так быстро исчезавшего нездоровья: судно сильно качалось, точно подвешенное к чему-то за веревку. Это качанье и расстроило было меня, но, повторяю, я понемногу и к нему привыкла и перестала обращать внимание, так как никаких дурных последствий от него больше уже не ожидала. А качало сильно, так что иной раз я должна была крепче цапаться коготками.

Зная теперь расположение комнат, или, вернее, кают, я отправилась обратно в первую комнату, чтобы из нее, если можно, пробраться наружу. Пролезая через первую проделанную мною щель, я уже видела, что дверь наверх была отперта и даже заметила, как в ней мелькнула нога поднимавшегося по лестнице человека.

Сама комната была пуста, и я смело запрыгала вверх по той же лестнице, будучи, конечно, на страже, в случае чего — юркнуть обратно вниз. Однако ничего подозрительного не случилось, и я благополучно вылезла на палубу.

Пронесясь стрелой ближе к встречным предметам, я кинулась прежде всего в кучу сложенных на палубе канатов, откуда выглянула не раньше, как уверилась, что меня никто видеть не может.

Затем я пробралась к какой-то большой дыре в стенке — так звала я борт палубы, через которую сползала к воде тяжелая цепь, а на конце ее большой якорь. О нем я уже знала из своего предыдущего путешествия. Якорь был подтянут канатами к самой стенке снаружи судна. Мое положение было таково, что я видела через дыру всю воду, а, обернувшись, все, что делалось на судне.

Новизна картины меня поразила, и теперь я не могу отказать себе в удовольствии воспроизвести перед своими глазами эту картину, как я ее вспоминаю.

Широкое водное пространство ошеломило меня своей необъятностью, и с застывшей вытянутой мордочкой, едва пошевеливая усиками, я не могла оторваться от необозримого зеленого полога воды, изборожденного белыми кружевами падающих гребней. Чем дальше, тем море становилось как бы ровнее, белые борозды становились тоньше и смешивались с зеленью, а еще дальше, ближе к светлому, голубому небу, вода казалась успокоившейся и постепенно принимала нежно-лиловую окраску. И куда я ни глядела через широкую якорную дыру, везде мой взор видел одну и ту же воду, колыхающуюся и волнующуюся с белым узором вблизи и ровную, с цветными переливами — вдали. Белые узкокрылые птицы, перекликаясь, плавно летели возле судна, то отставая, то перегоняя его. С неба глядело ослепительно желтое солнце, плывшее по чистой голубой дороге среди редких встречных, точно таявших облаков.

— Так вот что такое море! — подумала я, и, сказать по правде, я ему не обрадовалась: что-то страшное для одинокой крысы было в этом подавляющем величии однообразия.

Наше судно, сильно качаясь, представилось мне огромной птицей с многими странными гладкими крыльями, надувшимися вперед; оно, точно птица, пыталось спорхнуть с воды, но в то же время словно прилипло к ней.

На палубе ходили и сидели люди. Один из них стоял на одном месте и держал в руках длинное бревно, прикрепленное другим концом к задней части судна.

Мне припомнились такие же люди и на пароходах, плывших по реке мимо нашей баржи. У всех у них было одно общее: они не обращали, видимо, никакого внимания на других и больше глядели вперед, куда-то не то на небо, не то на воду.

Иногда я слышала какие-то строгие крики, приказывавшие людям то отвязывать, то привязывать какие-то веревки, которые звали почему-то другими именами. Впрочем, как я заметила, человек, стоявший у бревна, больше обращал внимание не на эти крики, а на какой-то ящик, лежавший перед ним.

В следующую же ночь, пользуясь темнотой, я незаметно успела рассмотреть этот ящик с качающейся в нем стрелкой. Разумеется, ни тогда, ни теперь я устройства этого ящика не поняла, да он меня с этой стороны мало и интересовал. Мне было достаточно того, что я разрешила вопрос: куда это часто глядят люди, стоящие у руля, — так зовут подвижное бревно.

Когда такой человек подвигал руль, крылья паруса начинали слегка волноваться, потом опять надувались, если поправляли веревки от поперечных палок, к которым паруса были привязаны. Палки эти люди иногда звали реями. Самое же судно вдруг начинало поворачиваться, и я чувствовала, как боковая качка менялась на продольную.

Так прошли день и ночь. Наступил второй день. Не много времени прошло, а я уж заскучала и собиралась бранить себя за свою выдумку отправиться в путешествие. Лучше было бы продолжать свою жизнь среди диковинных зверей. Все-таки там было общество, а здесь — кроме опасных для меня людей да белых вялых птиц, летавших возле, я не видела ни одного существа.

В молчаливых взглядах птиц я читала простое любопытство, а речи людей касались предметов, мало мне интересных. Правда, я из этих речей слышала, что мы куда-то придем, но при этом не могла дознаться, будет ли это что-либо вроде людского селения или какое-либо новое море.

Один раз слышала даже разговор про себя:

— А что, паря, куда таперя эта самая крыса задевалась? — спрашивал знакомый голос.

— Знамо, в трюм, куда еще? Одно им место. Ну, да ладно, не больно ей там сладко будет одной-то. Мы, это, недавно с хозяином всех, поди, крыс перетравили. А которые живы остались, чай со страху на берег ушли.

Каким образом эти злые люди перетравили моих сотоварок, за какие их провинности и действительно ли сбежали все с судна, — я не узнала, хотя и пыталась вслушиваться в разговор.

Больше о нас, крысах, на палубе речи не было, а ночью случилось то, что не только исключало всякую возможность расследований в этом направлении, но привело к ужасной по событиям разлуке моей с моими спутниками. После слов, слышанных наверху, я, конечно, занялась разыскиванием следов присутствия на судне крыс. Я и раньше видела эти следы, но мало обращала на них внимания. Кроме того, после последнего уничтожения крыс владельцем судна, должно быть, многое было зачинено и поправлено, иначе я могла бы пользоваться ходами своих предшественниц. Мои изыскания привели только к открытию, что крысы бродили, действительно, по всему судну и не только наверх и по комнатам трюма, но и куда-то ниже под пол, где слышалось странное бульканье воды. Разыскав один из таких заделанных людьми ходов, я вновь его расчистила и спустилась вниз. Там было темно, как ночью, и страшно сыро. Я могла идти на разведку только уж под руководством своих ушей и носа.

Стены, сначала сухие, ниже становились сырыми и имели мягкий, слегка подгнивший наружный слой. Пуская в ход свои когти и хвост, я сползала все ниже и ниже, и, наконец, добралась до уровня воды, налитой на самом дне.

Здесь, внизу, не так качало, но вода все-таки то и дело мочила меня, когда я пробиралась вдоль стенок Вдруг я ощутила что-то мягкое, ударившее меня по всему боку. В страхе я отскочила, но неловко, и получила новый слабый удар. Его было достаточно, чтобы узнать ужасную истину: это был труп моей родственницы, большой крысы-пасюка!

Я еще не встретила ни одной живой сотоварки, а уже так скоро напала на холодный труп. Мне тогда от ужаса и в голову не пришло вдумываться, отчего я не слышала наверху характерного запаха трупа, который, конечно, остановил бы мое путешествие вниз? Я теперь только от людей знаю, что причиной нескорого разложения трупа была соленая морская вода. Тогда же я, полная трепета и ужаса, заметалась, боясь снова натолкнуться на страшную соседку. В страхе я заскочила куда-то в сторону и потеряла след своей дороги наверх.

Везде я встречала влажные сырые доски, и всюду меля оплескивало соленой грязной водой, в которой плавала какая-то труха. Выбравшись на авось повыше, я вцепилась в какое-то поперечное бревно и посидела так несколько минут, собирая растерянные от перепугу мысли. Как только голова моя начала соображать, я мигом решила, что делать. Со мной, ведь, всегда неразлучно чудное оружие — мои зубы, для которых никакое дерево не составляет преграды. Что значит для меня проделать лишний ход наверх из этого мрачного сырого плавучего кладбища! С этими здравыми мыслями я полезла наверх и, найдя угол между потолком и стенками днища, начала свою плотничью работу. Трухлявые щепки так и полетели в стороны, отлетая и падая, некоторые — в мутную колыхающуюся воду на дне судна. По ту сторону досок слышался звук словно шуршащей воды, но в пылу работы я не обращала на это внимания. Я была поглощена желаньем скорее выбраться из этого царства мрака и смерти.

Проход уже начал обозначаться. Отсыревшие части были сгрызены, и я врезалась своими резцами в твердые крепкие слои. Я грызла кругом, по крысиному обычаю, кусая и стену, и бок, и потолок.

Разгоряченная трудом, я не заметила, как сухая древесина боковых досок стала вдруг влажнеть, и по-прежнему яростно впивалась в дерево. Кругом меня шел хруст и треск. Но скоро к этому шуму прибавился еще один звук, сначала едва уловимый. Это был звук слабого, едва заметного журчанья. Испробовав только что ванну, я уже не обратила внимания на то, что неожиданно стала мокнуть еще больше. Под зубы мои попался какой-то упорный сучок, который я всячески старалась выгрызть или вытащить. Наконец, усилия мои увенчались успехом, и я, дернув головой, вытащила упрямый кусок дерева. Но в то же самое время кто-то пустил в меня сильную и меткую струю соленой воды, попавшую мне даже в рот. Струя была настолько неожиданна, а может быть, и сильна, что я отпрянула. Из моего угла полилась потоком вода, и я вынужден была бежать.

Но это бегство было ужаснее первого. В то время я поняла только одно: о моем существовании узнали люди, и вот теперь я, подобно моим товаркам, попала в одну из их ловушек. Меня, очевидно, решено залить водой! Не так ли погибла и та, чей труп встретился мне в этом трюме?

С силой, приданной отчаянием, я перенеслась через холодную лужу дна и, бросившись в другой угол, начала грызть новый ход. Может быть, я еще успею выбраться. С удесятеренной силой я вгрызлась в доски, не обращая внимания, куда вгрызаюсь. Вскоре и в этот злополучный угол направил человек свою отвратительную трубу с соленой водой, окатив меня ей с ног до головы.

Спасенья не было, и я заметалась. Вода шумно врывалась в два угла и слышно было, как ее напор становился все сильнее и сильнее. Вода подошла к моим ногам и поднималась все выше и выше. Я уже не остерегалась встречи с мертвой товаркой; я бросалась из стороны в сторону, скача и в воду и из воды, плавая, прыгая, волочась и карабкаясь, носилась повсюду, иногда судорожно вгрызаясь в деревянные стенки.

И вот, когда все было уже против меня, когда я потеряла всякую надежду выбраться наверх, когда я, натолкнувшись еще несколько раз на трупы товарок, принимая, может быть, за новый все один и тот же труп, решила, что больше мне уже не увидеть не только неба, но даже и земли, — я неожиданно была спасена: я наткнулась на старый ход, расчищенный мной для спуска вниз.

Еще мгновение… и я была наверху, промчалась стрелой в свое логовище и там, еще дрожа и не сознавая спасения, трепетная прикорнула в размочаленной пакле каната.

Судно сильно качало, и по звукам наверху я чувствовала, что на море свистел ветер, разыгравшийся к ночи. Но что мне было до ветра, что до ночи, когда я, наконец, сидела в своем углу, в тепле, на мягком ложе, неподалеку от запаса пищи, способного сразу вернуть мне мои силы! Я заснула, даже не почистившись, в той позе, какую приняла, когда прыгнула в свою постель.

Пробуждение было полно новых испытаний. Рядом в комнате трюма слышалось топанье шагов людей, смешанное с шлепаньем, словно, по луже. Люди говорили скороговоркой, очень озабоченно и даже с испугом. Я решила не выходить, так как была уверена, что это была все та же погоня за мной.

Однако беготня не прекращалась. Где-то застучал топор. Знакомый голос прокричал:

— Что же таперя делать будем, паря? Неужели помирать?

Другой голос, раздраженно ответил:

— Чего труса празднуешь? Бог даст, и не помрем.

Но и в ответе мне послышался страх.

Возня ни на минуту не переставала, но я не могла понять ее причины.

Слышала я про какие-то гнилые доски, заплаты, даже про крыс, но общего представления о чем-либо не получала, а между тем чувствовалась какая-то новая беда.

Ветер гудел наверху на все лады. По палубе тоже кто-то бегал.

Наконец, мне пришлось выбраться из своего убежища, так как я ясно почувствовала приближение снизу воды. Метнувшись к своему ходу, я нашла его затопленным и таким образом вторично попала в какое-то замкнутое кругом помещенье, в которое снизу поднималась вода. Но на этот раз я уже не могла обвинить людей в погоне за мной, так как из их слов убеждалась, что они и сами были в какой-то тревоге.

Влезая на канаты, бочонки и еще что-то, я убегала от поднимающейся воды, не чувствуя страха, но вполне недоумевая.

Наконец, в помещение ворвался слабый свет. Наверху кто-то открыл спускную дверь и, быстро вбежав, схватил что-то из груды лежащих предметов. Взяв это, человек так же быстро убежал наверх, оставив люк открытым.

Я мигом выскочила вон и спряталась на палубе среди каких-то ящиков и бочонков. Тут только разобрала я, что с судном творится что-то неладное.

Оно сидело теперь наполовину в воде, было совершенно оголено, так как на месте когда-то расправленных крыльев-парусов виднелись только палки, да веревки, да какие-то прикрученные к палкам свертки. Все люди судна были наверху и возились над большой лодкой, которую старались спустить сбоку судна на воду.

Раздавались отдельные резкие крики и сдержанный пугливый шепот. Кто-то пробежал мимо меня и решительно захлопнул дверь люка, закрепив ее. Судно качало меньше, чем раньше, но волны и ветер были ужасны. Только тут взглянула я на море и была поражена. Горы воды то и дело шли на судно и поднимали его на себя, а оно, тяжелое, словно осевшее, кряхтя взбиралось на них и вдруг снова оседало куда-то вниз. Небо было все затянуто темными облаками, и только местами виднелись светлые клочки с мерцавшими звездочками.

Ветер глухо шумел среди сети веревок, а высокие мачты, скрипя, качались из стороны в сторону.

Наконец, люди спустили лодку и как-то перекарабкались в нее один за другим. Судно осталось одно. Мое недоуменье возрастало.

Большая волна вдруг разом подняла и судно, и лодку, и, когда она прошла, лодка уже отделилась. С ее боков взмахнулись какие-то плоские жерди, и она, словно громадное насекомое, поползла по горам воды, то взбираясь на них, то спускаясь в ямы между ними.

Я осталась единственным обитателем судна, притом запрятавшимся среди ящиков и бочонков. Страха не было ни капли, удивлением же я была переполнена: отправляясь в путешествие, я его не собиралась совершать в полном одиночестве среди необозримого моря.

Лодка и люди скоро были далеко, и я вышла на палубу, решась провести хоть какие-либо расследования.

Всюду валялись различные предметы, словно нарочно поваленные. Тут и там виднелись следы рубки топором. Особенно много было перерубленных канатов. Все ходы вниз были заперты и даже заколочены.

Палуба, сырая от налетавших с волн брызг, слабо покачивалась, и я спокойно обегала все ее углы. Наконец, мне это осматривание надоело, и я залезла от холода и ветра в какой-то ящик, связанный с бочонком, один из тех, которые люди спускали в лодку перед оставлением судна. Однако спать я не могла, так как кругом был шум, треск и вой.

Вдруг я почувствовала, что мой ящик куда-то подняло очень высоко. Я выглянула в щель доски и ясно увидела, как вся половина судна, как раз та, где был люк, ушла в воду, а тот конец палубы, где лежал среди других и мой ящик, подняло выше. Я почувствовала, как мое помещение поползло вместе с судном куда-то вниз, к воде, но никакое соображение не приходило мне в голову, и я медлила что-либо предпринимать. Наконец, совершилось нечто, что я объяснить себе никак не могла. Что-то сразу потянуло вниз и судно, и ящик, и меня. Ящик перекувыркнулся, и я полетела в один из его углов; откуда-то ворвалась вода и подхватила его на себя; кто-то вновь рванул его, обмакнул в соленую воду и вдруг, с силой бросив, завертел с бешеной, головокружительной быстротой.

Я вцепилась всеми четырьмя лапами в шершавые, занозистые доски и, потеряв всякое сознание, не то повисла, не то прилипла в углу ящика. Помню, что он ушел куда-то глубоко в холодную черную воду, потом его оттуда кто-то вышвырнул, и он, наполненный на две трети водой, закачался на высоких волнах моря. Вода оторвала меня от угла, и я, как труп, плавала в затопленном ящике. В таком непривычном положении я пришла в себя.

Первым долгом я, конечно, снова вцепилась в ящик и, погруженная наполовину в воду, то и дело окачиваемая, старалась, хоть сколько-нибудь, собраться с мыслями.

Как только глаза мои приобрели способность видеть, я заметила, что ящик был не один. Он был как-то странно привязан к бочонку, плывшему тут же, а рядом плыл другой ящик, разломанный. Он был тоже привязан к тому же бочонку. Одним словом — понять нельзя было ничего. Я потом делала кой-какие предположения насчет того, что все это проделали люди нарочно, для какой-то цели перед оставлением судна, но зачем — сообразить не могла. Мысль же о крушении судна, конечно, не могла прийти в голову крысе, не имевшей о таких событиях никакого понятия.

Кругом была одна вода, бурная, колыхавшаяся вода. Судно и палуба, на которой стоял мой ящик, исчезли самым непонятным образом. Я могла догадываться, сколько угодно, что судно ушло в воду, но как и почему — все это было неразрешимо.

Конечно, если бы я ожидала чего-либо подобного, то постаралась бы прислушаться к речам людей судна, но разве кто-нибудь может предвидеть, что с ним будет даже в очень непродолжительном времени?

Оставляя в стороне всякие рассуждения, я должна просто сказать, что рассвет застал меня на волнах успокаивающегося моря сидевшей или, вернее, только уцепившейся за край ящика, так как хвост и задние ноги мои то и дело полоскались в воде внутри ящика. Мой ящик и его разбитый сосед болтались оба около небольшого бочонка, к которому были привязаны.

Смею вас уверить, что это мое первое морское путешествие я более уже не осмеливаюсь назвать добровольным.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *