Хруп. Воспоминания крысы-натуралиста. Глава 9

Просмотров: 17 Оставить комментарий

 

 IX

Первая ночь в лесу. — Лиса и барсук. — Роковая ловля. — Сова. — Еж и кузнечик. — Дупло

Не знаю, долго ли я спала, грезя ужасами погони и образами прошлой жизни, но только, когда я проснулась, была уже глубокая ночь, и небо было сплошь усеяно тысячами сверкавших далеких огоньков. Я не сразу сообразила свое положение, но, овладев мыслями, нисколько не испугалась привычной мне темноты. Напротив, я рада была сделать первые шаги своей самостоятельной жизни под защитой ночи, покровительницы крыс.

Прежде всего нужно было промыслить себе чего-нибудь закусить. Разумеется, будучи крысой, я не имела с собой дорожной провизии, но я носила в себе одну успокоительно действовавшую на меня мысль, которая исключала всякую боязнь голода:

— Мир населен крысами!

Если так, то всюду, значит, найдется для них еда. Однако есть-то все-таки было надобно, пора одних только глубокомысленных рассуждений прошла.

Я двинулась в путь.

Кругом колыхались расплывчатые черные тени вершин деревьев. С их ветвей и в траве, казавшейся ночью особенно густой, несся неясный гул ночной жизни. Чудилось, листья шептались, а в траве ютились целые колонии маленьких шумливых тварей. Но, кроме этого неясного шума, мой тонкий слух не слышал пока ничего.

Вдруг в темноте блеснули два зеленоватых огонька и, мне показалось, направились в мою сторону. Я мигом спряталась за древесным пеньком и тихонько из-под облупившейся коры посмотрела на место, где мелькнули подозрительные глаза. Из-за кустов тихо прокрадывалось какое-то животное поменьше Гри-Гри, но с явными признаками собачьего рода.

— А!.. Лиса! — подумала я и решила, что самое благоразумное будет — изобразить из себя на время полного истукана. Свернутый ветром кусок коры прекрасно закрывал меня от врага, и за таким прикрытием я могла спокойно наблюдать за ним. То, что я прочла на физиономии лисы, было весьма неутешительно.

— Плохо, — говорила вся фигура и морда лисы. — Ничего, решительно ничего съестного…

— Но чем-то все-таки пахнет, я это положительно чую, и несет, очевидно, вот оттуда — и лиса повела носом в мою сторону.

В сердце у меня екнуло. Первый шаг на свободе и такой опасный.

— Положительно пахнет, — продолжала лиса, садясь поблизости.

Этого еще недоставало.

— Должно быть, здесь кто-нибудь да сидел, только ужасно трудно выслеживать добычу в такой чаще. Однако все-таки я голодна…

И лиса начала снова внюхиваться во все стороны. Затем встала и пошла прямо на мой пенек.

Я считала себя в большой опасности, так как, хоть была и образованная крыса, но едва ли могла рассчитывать на снисхождение голодных лисиц, которые, наверное, равнодушны к уму своей добычи. Я боялась тронуться с места, не сомневаясь, что таким образом только облегчила бы лисе ловлю.

От людей я слыхала, что на небе для них горят какие-то счастливые звездочки, и я невольно взглянула в черную высь, ища там своего счастья. Может быть, и моя звездочка ярко горела в эту ночь на небе, так как в то время, как лиса была всего в каких-либо двух шагах от прикрывавшего меня куска коры, невдалеке вдруг послышался чей-то приближавшийся сердитый, ворчливый голос. Хоть плохо, но я все же разобрала:

— Это положительно безобразие, я этого никогда допустить не могу, — кричал этот голос, похожий не то на хрюканье, не то на знакомое мне ворчание хорька.

— Ах, проклятая собачонка, опять бродила тут возле моей норы. Эдак придется, пожалуй, вновь перебираться в другое помещение.

— Это еще кто? — грозно захрюкал мой неожиданный спаситель, вылезая из кустов и решительно направляясь к лисе.

— А, еще новое лицо! Соседка, что выжила меня из верхних нор! Ну, матушка, я теперь сердит и потому не советую попадаться мне на дороге. Извольте убираться прочь! — и новое для меня существо рысцой побежало на лису, которая, не медля, скрылась в темноте. Продолжая ворчать о том, что какая-то “поганая собачонка” портит ему часто настроение духа, мой спаситель принялся мордой и лапами копаться в трухлявых корнях приютившего меня пня. Я видела, как он выворачивал из-под земли каких-то белых съежившихся червяков и жадно поедал их.

Впоследствии я узнала, что моим благодетелем был никто иной, как один из барсуков, животных очень сердитых, ворчливых и сильных. Человек убивает их из ружья или даже палкой, а иной раз и вытаскивает из нор с помощью собак такс. Эти собаки, я слышала, не боятся лазить за барсуками в их норы и там вступать с ними в ожесточенный бой. Если собака, о которой говорил встреченный мной барсук, была такса, то я поздравляю эту “собачонку”, так как мой случайный спаситель был, по-моему, крупный и крепкий зверь и одолеть или даже только испугать его было одинаково почтенно.

Воспользовавшись минутами невнимания занятого едой животного, я тихонько выбралась из засады и, что было мочи, пустилась в чащу леса. Вскоре до меня едва только доносилось пыхтенье что-то аппетитно уплетавшего ворчуна.

Пробравшись сквозь непривычную для меня чащу травы и путаных прутьев кустарников, я выбежала неожиданно на чистую лесную ляну, усеянную белыми цветами, испускавшими сильный запах. Мои острые глаза разглядели, что от цветка к цветку перелетали какие-то пухлые существа, похожие при полете на бабочек и превращавшиеся в больших белых мух, когда садились. Это было мое первое знакомство с ночными бабочками.

Я почувствовала в это время такой приступ голода, что не задумываясь, решила утолить его несколькими парами этих мух.

От роду я была совершенно незлобивой крысой, и всякое истребление живых тварей было противно моей натуре, а впоследствии и моему убеждению. Но я не относила к числу творений, достойных жалости, ни животных знакомого мне ящика в кабинете, ни рыб, ни всю порхающую и скачущую мелкоту. К насекомым, быть может, такое пренебрежение у меня зародилось еще тогда, когда я усердно очищала свое тело от противных скакунов паразитов, нападавших на нас в наших подпольях.

Я принялась за ловлю этих, как мне казалось, огромных белых мух с особенным усердием. Занятие было вовсе не из легких, и я, желая добиться своего, совершенно ушла мыслями в эту охоту; тем более, что, почуяв добычу, мой желудок настоятельно стал требовать пищи.

Однако в лесу и ночью никто не должен забывать правил осторожности. Я жестоко была наказана за свое увлечение, и, кто знает, что было бы со мной, если бы в эту ночь моя счастливая звездочка померкла.

Во время своих прыжков за бабочками, плавно, но ловко порхавшими, из которых я двух все-таки поймала и съела, я слишком поздно заметила, как над поляной бесшумно пронеслось чье-то мягкое тело, а по белому ковру цветов скользнула широкая тень.

Только что собиралась я праздновать победу над третьим блюдом того же крылатого кушанья, как вдруг почувствовала острую боль в спине и мгновенно очутилась высоко над поляной с белыми цветами…

Меня кто-то понес, летя по воздуху и вонзив в мое тело какие-то острые, крепкие крючья. Я чувствовала, как капельки крови просочились из ранок и теплыми струйками забороздили по спинке, спускаясь на бока. Они срывались и капали вниз… в темное пространство видневшегося подо мной леса. Я слышала над собой какое-то веяние, словно, меня кто обмахивал, но такое обмахивание вовсе не было благотворным для меня. Я обмерла и, сознавая все, не могла двинуть ни одним членом. Вместе с обрывками мелькавших подо мной теней леса полян и луговин в воображении моем быстро пронеслись картины мирной, безмятежной жизни в подпольях и в комнатах славного хозяина.

А теперь… я была, очевидно, в когтях у хищника, имени которого не знала, видеть которого не могла! Впрочем, это было скорее что-то вроде моего старого приятеля, попки Ворчуна, судя по ощущению кривых, острых когтей. Как погибающий за соломинку, я ухватилась за мысль, что схвачена по недоразумению.

Но скоро сомнения в моей близкой смерти в когтях у пернатого хищника исчезли, и мне оставалось только покориться своей ужасной участи. Сова — я, наконец, догадалась, кто был этот ночной разбойник, — донесла меня до большого сука высокого дерева и, усевшись поудобнее, собралась рвануть меня первой хваткой своего кривого клюва. Широкие, словно отороченные бахромой глаза, зверски блеснули передо мной жадным, голодным взором…

— Покушаем всласть! — перевела я этот взгляд силой своего искусства читать мысли, но — это была лебединая песнь умирающего. Через минуту, нет, даже секунду, я — труп, в котором никто и никогда не найдет и признака высокой крысиной образованности…

Но случилось нечто иное — второе чудо в эту чудную ночь!

Глаза хищника вдруг потухли, когти его разжались, и тело мое, более ничем не удерживаемое, беспомощно поскакало с ветки на ветку, падая с верхушки высокого дерева.

Наверху же происходило что-то непонятное и разгаданное мной только впоследствии по тем признакам, которые запечатлелись в моей памяти. Оттуда посыпались обломки сучьев, и тихо и плавно полетели перья птицы. Кто-то глухо визжал:

— Готово!

А через несколько секунд, когда я, чуть живая и еле дыша, оправлялась от падения, мои усталые глаза заметили длинную фигуру какого-то зверя, волочившего моего мучителя, бывшего уже трупом.

Первая ночь свободы и столько невзгод! Не прошло нескольких часов, а я, полуголодная, полуистерзанная, лежала уже под раскидистыми ветвями огромного дерева, думая, что мне никогда не суждено будет выбраться из этого леса, кишащего тайными врагами и полного неожиданных опасностей. Однако попытка моя стать прочнее на ноги оказалась вполне успешной, и я, несмотря на ноющую боль, постаралась, сколько можно, повернуть шею, чтобы зализать мои раны. Хрупу, когда-то мыслителю, приходилось превращаться в Хрупа-врача. Зализав кое-как ранки, ворочая при этом головой то в одну сторону, то в другую, я поплелась по случайной тропинке леса, куда глядели мои глаза, пугаясь малейшего шороха. Скоро до моего слуха донеслось слабое журчанье, но это не было голосом животного, и я безбоязненно продолжала путь. Дорогу мне пересекал маленький лесной ручеек, и я жадно напилась в нем студеной воды. Сама не знаю почему, но я решила перебраться на ту сторону и вступила в воду. В одном месте глубина ручья была значительной, и я сделала два, три плавательных взмаха, прежде чем мои ноги опять достали дна. Я выкупалась случайно, но купанье освежило мое горевшее тело и в него вновь начала проникать бодрость.

Продолжая путь по тропинке, я питала тайную надежду встретить что-нибудь, похожее на человеческое жилье, где я знала бы, как распорядиться. Но его, увы, я не встретила, и только лес да ночь были около и надо мной.

Вновь что-то зашуршало в стороне от тропинки; я при жалась к земле и подлезла под какой-то лист. На дорожке появилось знакомое мне животное. Это был один из тех ежей, которых часто приносил в кабинет наш хозяин.

— Тут кто-то шляется! — заговорил вдруг еж на своем немом языке, когда я неловко хрустнула сучком.

— Но не советую приближаться: я при оружии. Паф, паф! — продолжал он, наморщивая кожу с затылка на лоб и вздрагивая всей своей иглистой кожей.

— Неужели ложная тревога? Я стала ужасно нервной за последнее время. Пугаюсь от всякого пустяка. Впрочем, лучше лишний раз зря испугаться, чем погибнуть от неосторожности…

— Эге, нет постой, брат! — обратился еж вдруг в сторону. — Стой, стой: не уйдешь!

И он ловко выловил заснувшего на стебельке огромного кузнечика, собиравшегося скакнуть подальше в траву.

При этом, разбежавшись, еж налетел на меня и моментально, вздрогнув, свернулся в клубок. Пойманный кузнечик ушел куда-то внутрь этого иглистого шара.

Я не на шутку перепугалась. Хозяин моих девочек часто говорил, что ежи ярые истребители мышей и не боятся померяться силой с крысой, хотя главная их пища — насекомые и всякая мелочь вроде улиток, лягушек и пр. Не боятся они даже и ядовитых змей, о которых в то время я, впрочем, имела еще очень смутное понятие.

Только что пораненная хищной птицей и полуголодная, я вовсе не могла рассчитывать на благополучный исход борьбы с таким смелым и более крупным зверем, и для меня было большое счастье, что еж при встрече со мной предпочел “лишний раз испугаться зря”, как он выразился.

Не раздумывая, я пустилась дальше по дорожке, предоставляя ежу угадывать, какой зверь сыграл с ним маленькую шутку.

Однако ночь была необыкновенно длинной. В лесу она мне больше не казалась покровительницей крыс, и я недоумевала, как это перебирались через леса крысы-завоевательницы, распространясь по всему свету.

Бродить по лесу ночью далее я не решилась и, найдя какое-то дупло, решила переночевать в нем до свету, когда ходить по лесу, быть может, будет безопаснее. Но мое водворение в дупле тоже не обошлось без тревоги: наверху в той же дыре кто-то все возился и на меня летели какие-то сучья и труха. Кто это был, — я и теперь не знаю. Истомленная событиями, я заснула тревожным сном, каким никогда не спала в дни своей неволи.

— Покойной ночи, Хруп! Надеюсь, завтра мы будем свежи и здоровы! — чудился мне голос моего доброго хозяина, прощавшегося так со мной в дни моей хворости.

Где-то вы мои славные друзья, милый человек и твои славные девочки, Вера и Нюта? Покойной вам ночи, от бедного, покинувшего вас и пока еще несчастного Хрупа…

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *